tadzimirk (tadzimirk) wrote,
tadzimirk
tadzimirk

Лялька

С Вашего позволения, Батал Самсонович. Чтобы помнили больше и дольше
Чтобы ничто не было забыто и никогда не повторилось.
Живите долго-долго!!



Оригинал взят у batalв Лялька
Был май 93 года. И впереди был еще более тяжелый путь. Но это потом. Потом я вспомню, не сейчас.
302924_225143707547803_1227691921_n


Первый раз я увидел Ляльку Аршба 19 августа в ресторане Эшера. Утром мы едва пришли в себя от осознания необходимости оставить свой город. Казалось бы, мы  должны были отстаивать свои  позиции, но почему-то кто-то  отдает приказ оставить их спешно. Оставить и отходить за Гумисту. Мы прекратили бой. Попытка вернуться назад в город, предпринятая Мушни через пару часов,   закончилась безрезультатно. Если не считать того, что этим внезапным решением он не дал нам упасть духом. Мы поверили в себя и в то, что мы готовы  и можем,  подчиняться только тем приказам, которые соответствуют нашим представлениям о необходимости. Приказ отступить и оставить город, в котором оставались все наши близкие, тогда нас оглушил. Мы выполнили его, но потом не подчинились. Правда, это случилось  с опозданием в два часа. То, что мы потеряли за два часа, мы потом  восстанавливали год и месяц.
Итак, вот в то утро я начал подготавливать третий за эти три дня эвакопункт. Мне приглянулся стеклянный боковой бар ресторана «Эшера». Во-первых,  там были две изолированные комнаты. Во-вторых,  окна были на всю стену, и они смотрели прямо на город. Тогда никем и не мыслилось, что  мы покинули  его надолго.
Вокруг сновало много людей. Не все имели оружие. Было много женщин. Некоторые из них жили в самой Эшере.  Скопившиеся на площадке у ресторана люди были сухумчанами, которые спешно с ополчением сами отступали из города. В комнату, которую мы приводили в порядок,  зашли две девушки и сели так тихо в углу. Одна из них маленькая, смуглая. С угрюмым и решительным лицом.
– Ты живешь здесь? – спросил я скорее по инерции.
– Нет, я из Ткуарчала.
– Тебе надо ехать в Гудауту. Там собираются беженцы. Там что-нибудь предпримут для тебя.
– Мне незачем ехать в Гудауту, у меня в Эшере  живут родственники, – не очень дружелюбно, можно сказать, даже грубовато, ответила она.
– В таком случае иди к родственникам, если это не опасно. Но сидеть здесь не надо. Нам надо подготовиться к работе.
Она помолчала. Немного сдвинулась с дивана. Переглянулась с подругой.
Я не стал ее донимать. Наверно ошалела от стрельбы. Придет в себя, уйдет, подумал я. Другая девушка оказалась медсестрой. Так, во всяком случае, сказала она мне.
–Тогда оставайся. А то у нас нет медсестер. Честно говоря, и укол то сделать некому.
К вечеру смотрю, смуглая все еще сидит. Перспектива оставлять ее на ночь мне совсем не нравится. Уже несколько дней мы не спали, а она упорно сидит на диване. Так, пожалуй, до него не доберешься. Но она не уходит. Те несколько дней, что мы помогали раненным, мне показались  вечностью, и я с усталостью фронтового врача сказал:
–Тут, между прочим, могут начать стрелять, и будет небезопасно.
–Ну и что же? Вы же здесь!
–Мы,  между прочим, врачи и бойцы, – сказал я, странно, но я почти был в этом уверен.
–Я тоже врач.
–Ты что, медицинский окончила?
–Нет. Техникум, радиотехнический.
–Ну, так может, пойдешь в штаб, радистом?
–Можно подумать, вы тут все врачи.
Да, она не зря тут тихо сидела! Внимательно прислушиваясь к разговорам, видимо, уяснила для себя, что мы все, конечно, собрались тут кто угодно, только не медики. Я пытался ее еще раз погнать, уж очень хотелось плюхнуться на диван. Но это было бесполезно. Она угрюмо забилась в угол, стреляя в меня укоризненными взглядами. Я решил ее просто не замечать. Тем более что было не до неё. И вообще я устал, я хочу спать. Мне надо собраться с мыслями. Надо решить, что делать с группой, которую уже успел собрать за эти два-три дня. А она уже была немаленькая. Человек двадцать и кое-какой транспорт.
Диван таки она уступила. Держалась за него до последнего, но, увидев, что я, не обращая на нее внимания,  плюхнулся на него, а там,  следом за мной еще несколько человек, быстро отступила.  Пару дней она все слонялась по эвакопункту. Иногда что-то переносила с места на место. Но почему-то далеко от него не отходила, как бы боясь потерять право потом в него вернуться. Интуитивно она уже тогда нашла себе место. Как впрочем, и все мы.
Её подружку уже на следующий день пришлось выгнать. Каждого раненого она встречала воплем и причитаниями. Хорошо, что хоть стрижка короткая, а то бы еще и волосы распустила бы. Ничего не могла толком делать. И вдобавок медсестра она была не больше,  чем я доктор. Я ее предупредил, что если она еще будет вопить и причитать при виде раненых бойцов я ее выгоню немедленно. Она удивилась. Посмотрела на меня и спросила.
– Что же мне их пением и плясками встречать? Надо ведь жалеть людей.
– Надо. Но не надо это показывать всем и, в первую очередь, раненым. А то после твоих воплей они теряют последние остатки желания выжить.
Но она ушла сама через день, напугав, что вернется к вечеру.  Больше ее я так не видел. Нет, один раз мы все-таки встретились: через несколько месяцев,  в Гудауте. Она подошла ко мне и, извиняясь, объясняла, что хотела потом вернуться, но не получилось. Не смогла преодолеть что-то в себе.  Боже мой, как будто я ее осуждаю! Это нормально, что она в Гудауте. Это даже хорошо!
Лялька не ушла, несмотря на все мои попытки и интриги. Еще несколько дней она, бедная, не знала, чем себя занять. Но потихоньку стала убирать на эвакопункте, подносить медикаменты, воду. Но  делала все это, насупившись и исподлобья поглядывая на меня. К тому времени ко мне на эвакопункт пришли и опытные медсестры Таня Хиценко  и Ира Папба.  Танька в первый же день приехала из Афона, в котором она жила, в красных туфлях на высокой шпильке. Халат крутой, весь их себя накрахмаленный, под ним узкая юбка с длиннющим разрезом. Такая блондинка. В глазах резкость. Вытащила вязальные спицы, заняла единственный целый стул на эвакопункте, стала вязать и поглядывать по сторонам. Так сказать, адаптировалась. Я подумал еще, не хватает только телефона и тетрадки для записи звонков и жалоб пациентов. Скорая помощь, короче, на боевом выезде. Но смолчал. Думаю, придет время, посмотрим, чем нам эта барышня на шпильках тут может сгодиться. Пока вроде спокойно. Как-то раз, испытывающим взглядом  посмотрев на Ляльку,  она вдруг тихо наклонилась ко мне и, моргнув мне как сообщнику, сказала:
– Она молчит, но себе на уме!
Я воспринял было вначале  сказанное как комплимент, но вдруг почувствовал не очень здоровый тон женщины и замолчал. Опять началось  тут. Женские дела. Но, слава богу,  больше она к этому не возвращалась.
Посмотрел я тут на Ляльку. И жалко стало. Что-то было такое, смешное и трогательное,  в ее горбящейся спине под моими случайными пристальными взглядами. Но лицо при этом вызывающе нагловатенькое  и  решительное. Проходя частенько мимо меня, она демонстрировала, что никуда не собирается уходить. Но  мне не до неё было. Бог с ней, пусть ходит! Потом привык к ней и стал следить, чтобы не осталась голодной.  Как-то, раздобыв где-то первые 10 комплектов формы,  я стал распределять их между девушками. Ребята, которые работали с нами на машинах для вывоза раненых, даже и не претендовали на них. Ясно, что в первую очередь надо одеть девушек. Нехорошо, что они тут бегают по горам в широченных юбках. Лялька сидела в углу и совсем не смотрела в нашу сторону. Ну, просто совсем в другую.
– Арахь бай! («Поди сюда» по-абхазски) – сказал я ей.
Встрепенулась.
– Исымыукой уара, иутахый? Сыупырхагома? («Ну что ты достаешь меня, что тебе надо от меня? Мешаю я тебе, что ли?»)
– Форму возьми, нечего тут форсить в гражданских панталонах.
Я, конечно, язвил. На ней было одето что-то вроде джинсов. Именно что-то вроде. Потому как за эти три-четыре дня, и потом неизвестно когда она в Эшеру к родственникам приехала до нас, то, что на ней было одето, уже было нечто среднее между штанами и панталонами, неизвестного цвета и происхождения.
Она встрепенулась. Вдруг спинка выпрямилась. Как лань, засеменила ко мне. Не пробежала, а засеменила. Видно было, что так и не осознавала еще вполне то, что я принимаю ее в группу, раз уж предлагаю самое ценное,  что мы на тот период добыли на разбомбленном складе в Нижней Эшере: 10 глянцевитых роб со  штанами типа галифе моды времен Второй Отечественной войны. Иначе как воспринимать, что я ей предлагаю форму? Девушки и ребята потеплели в глазах. Они уже давно заметили мой полный и демонстративный игнор.
– На, возьми. Приоденься.
Потом посмотрел на нее, улыбнулся и так ласково съязвил:
– Все равно слишком малый размер, никому и не подойдет.
Видимо, привыкнув уже к моему отношению, не моргнув глазом, не пикнув, она быстренько выхватила робу из моих рук, не веря до конца, что действительно может быть ее обладательницей. Когда форма оказалась-таки у нее в руках, оглянула всех с  улыбкой Джульетты Мазины  и пошла тихо  вглубь эвакопункта переодеваться.
Вот тогда и я, и она, и все, кто стоял рядом, поняли, что она остается. И всем стало радостно. Господи, надо же напомнить, что остается она на передовой, в двух шагах от боевых позиций, и ей каждый день, каждую минуту,  рискуя жизнью, надо будет думать только о бойцах, о том, как оказать им помощь. В общем, мы к тому времени уже вполне привыкли к тому, что происходит вокруг. И никто уже и не мыслил, что мог иначе, что мог спуститься вниз в тыл и, тем более, эвакуироваться куда-то еще дальше.
Не прошло и часа, а время на войне имеет особенность из мгновений превращаться в вечность и наоборот, Лялька стала самым незаменимым человеком. За период конфронтации она сумела быстренько понять, что и где находится на эвакопункте, систематизировала имеющейся перевязочный материал, насобирала носилок, на которых полеживали уставшие от боев ополченцы, ак-куратненько сложила их у эвакопункта и бдительно следила за тем,  чтобы их никто не трогал, что было весьма важно. Мало того, она тут же принялась вымывать нашу операционную, так ее окрестили бойцы,  и через пару дней в ней была почти стерильная чистота и порядок. Все время только и слышно было:
– Лялька, где бинты? Лялька где носилки? Ляля, есть что-нибудь поесть? Ляля….
Ляля радостно и не без важности, задрав носик, не заставляя повторяться, мигом обеспечивала санитаров и бойцов необходимыми материалами. Однако через пару дней она опять помрачнела и стала прицельно поглядывать на меня, сменяя обожание в глазах на молчаливый укор, в удобное, точнее, свободное от вывоза раненых время, и в минуты моих перекуров, когда я смолил перепадавшие  мне от бойцов  сигареты. Мне некогда было разбираться в тонкостях душевных потрясений, тем более,  что причин могло быть множество, а вникать в нюансы мне не хотелось. Все мои силы тогда были сосредоточены на трех вещах: вынести раненого вовремя, даже если пули свистят не смолкая, не осрамиться, поддавшись испугу во время безумных бомбежек, и выжить. Чет-вертая мысль тогда могла полностью лишить меня сил.
Надо сказать, что эвакопункт располагался в весьма живописном месте у знаменитого ресторана «Эшера». Построен он был в вакхическую эпоху Михи Бгажба, руководителя Абхазии в 60-х годах, в расщелине между гор, а на площадке располагались апацха и современные строения,  в которых находились бар и магазин. Эвакопункт  наш расположился  в баре, с французскими окнами от пола вместо стен. Это потом я понял, что никому и в голову не пришло его занимать, потому как стеклянные стены его  взирали на живописное подножие гор и устремлялись в сторону  Сухума. Только через несколько дней, во время прицельной бомбежки,   я понял, что это самое опасное место, поскольку оно было наиболее открытым для обстрелов. Но  в начале  мы наслаждались пре-красным видом и печально взирали на город, который мы покинули.
В основном бойцы подвозили раненых к эвакопункту, там им оказывали первую помощь и на машинах скорой помощи отправляли в госпиталь в Гудауту.  Тогда санитарная дружина, так я ее называл, была незначительная еще и едва составляла  40 человек, включая нескольких ребят, работавших на различных машинах, которые мы называли «скорыми». Однако больше всех на «скорую» был похож пирожковоз, который мне удалось неожиданно раздобыть вместе с водителем.
(история про пирожковоз отдельно)

В те выезды я предпочитал ехать сам и не пускать девушек. Те девушки, что сидели с бойцами в батальонах, были под их прикрытием  и в окопах. Да и потом они как-то изначально, по мере формирования, с первых дней оказались батальонными медсёстрами и шли вместе со всеми, пока я еще не начал заниматься сандружиной. Потому я уже и не мог и решать, быть им там или нет. Они были там, и все. На местах девчонки оказывали первую помощь и ждали потом нас, либо с бойцами выносили на носилках к трассе, когда стихали обстрелы.  Лялька рвалась вперед, со мной. И потому была недовольна, считая, что я опять пытаюсь лишить ее прав, ограждая от опасности, к которой она готова.
Буквально через несколько дней после того, как мы без заднего хода санитарили до моста, случился танковый прорыв. Я выехал со всеми бойцами. Опять жуткий обстрел. Останавливаю машину, и вдруг оттуда выходит слегка ошарашенная перестрелкой, но с полной решимостью на лице  Лялька. Оказывается, она украдкой залезла в не просматриваемый салон,  и, как мышка, молчала всю дорогу. Но было уже поздно что-то обсуждать, и поэтому я сделал вид, что ничего страшного не происходит, и пусть она приготовится к бою и оказанию помощи нуждающимся. Мы стали все у оврага, но и он уже не защищал нас от обстрела. Я в тот день, впервые за 10 дней после начала войны, нашел время постирать свои вещи. А был я в ту пору в белоснежных штанах, желтой майке и босоножках. Именно в этом фривольном одеянии меня застала война на раскопках в Сухумской крепости. И именно 14 августа нам,  наконец-то,  удалось вкопаться в раннеантичный слой, в который мы вгрызались с таким удовольствием, что пару часов не слышали артобстрелов с неба в городе и никак не хотели, да и некогда было, понять, что началась война. В таком виде я и попал на передовую, и в нем пришлось провести первые дни своего боевого крещения. Поверх него я носил белый халат,  подаренный мне кем-то, одев  его задом наперед, думая, что так именно и надо. Ходил в этом весьма странном для боевых позиций облачении, не снимая, более недели. Находкой для снайперов прозвали меня, потому что потом я пришил крестом на спину и рукав еще красные лоскуты,  найденные в одном из брошенных домов. Так вот именно перед выездом я, наконец-то,  постирался  и весь в белом и чистом оказался на передовой, врасплох перед обстрелом. Вдруг слышим все команду:
– Ложись! Прижмитесь к оврагу все!
Куда ложись? Да я ведь штаны запачкаю! Ни за что! Все залегли, я один, весь в белоснежном, с ужасом стою, но не решаюсь кинуться на землю. Вдруг новый шквал и оглушительный грохот, перебиваемые криками:
– Хейлага, учкажь! (абх. «сумасшедший, ложись!»)
Но, по всей видимости, я настолько оглох, что не в состоянии был оценить реальное положение вещей. Как бы не так, едва сквозит в голове, не стану вываливать чистые штаны в грязи. Вдруг неожиданно Лялька  вскакивает, как рысь на добычу, хватает меня и, опрокидывая лопатками на землю,  прикрывает меня всем телом:
– Ты что? Ты в своем уме? Ты что себе позволяешь? Ты что на меня накинулась? Ты что не видишь, что я могу запачкаться? Вот погоню тебя, будешь мне знать свое место! – рычу я и пытаюсь освободиться. Но не тут то было:
– Молчи, слушай! Лежи спокойно! – и замахнулась ручонкой на меня, прижимая теснее к земле.
И сколько воли и силы в голосе! И я вдруг осознаю, что происходит вокруг. Затихаю, пытаюсь снять ее со своей груди и прикрыть собою, но мне не удаётся. В ней столько силы, да и веса. Ничего себе, а ведь совсем мышонок. Потом, когда все закончилось, и мы все стали тихо подыматься и отряхиваться, я заглянул в ее глаза, и понял. Господи, до чего же они лучистые, и какие искорки в них, и какая она высокая и красивая, и какой чудный цвет лица. И вдруг я понял, что ее жизнь – это самое бесценное, что сейчас есть  рядом со мной, с нами. И не я ее прикрыл, а она меня. Она вдвое меньше меня ростом, да и весом. Девочка, совсем еще ребенок. Лялька,  читая мои мысли,  вдруг говорит тоном, ласковым, но не терпящим возражений:
- И совсем я не ребенок, мне уже тридцать пять! Ну, будет через 10 лет! И теперь одного тебя мы не пустим сюда. Тебе нужны помощники. Не для тебя только война одна, мы тоже в ней. Не бойся за нас. Друг друга и будем оберегать! Думаешь, если мы женщины, у нас сил нет, что ли? Мы крепкие, выдержим все и вместе с вами будем! Не смотри, что я такая маленькая. Это ростом таким меня Всевышний наградил. Но я жилистая. И силы во мне есть. Я знаешь, как наравне с братьями землю пахала во время сева. Они за мной не поспевали.
Я стоял как вкопанный, оглушенный  мощным и неожиданным обстрелом и осознанием того, что я не один, а все,  кто рядом сейчас, со мной, тут, в этом аду, мои самые-самые, пока еще безымянные, но самые близкие. И отныне вот эта маленькая чернушка – есть смысл моей жизни. И оберегать ее моя обязанность. Нет, я не один, с ними мне ничего не страшно.
С того дня Лялька  забросила эвакопункт, выезжая по множеству раз,  в любое время суток, везде,  где мы слышали залпы и шли бои, поскольку раций тогда было мало, и не на всех позициях, и мы не всегда могли знать – есть там кто-нибудь, нуждающийся в нашей помощи.
Постепенно свыкаясь с войной, она часто поражала нас житейской хваткой, скрашивая наш быт лакомствами, которые умудрялась доставать с селе, в котором мы дислоцировались, благо у нее там жили родственники. Чуть попозже к нам присоединилась еще одна женщина. Так и пришла в Эшеру на эвакопункт, и с порога, сев на табурет, валявшийся рядом, заявила:
– Короче, беженка я, и жить мне негде и есть нечего. Пришла вот к вам, на передовую. Буду обстирывать, перевязывать,  кормить всех.
– Тут тоже, знаешь, не дом отдыха с трехразовым питанием,  – пытался я ее угомонить,  но, посмотрев на ее решительный взгляд, несуразную юбку с накинутым поверх нее,  уже раздобытым где-то в пути до эвакопункта, военным бушлатом, не выдержал  и оставил. – Только чтобы ноги твоей не видел на боевых позициях, вес вон какой у тебя, и не девочка совсем. А там бегать надо быстрее пули.
Через пару минут она раздобыла уже где-то печку и пыталась из сухих наших пайков сделать что-то вроде супа и приличной еды. Готовила она гениально, находя в самых невероятных условиях припасы, и часто таскала их с собой по позициям, чтобы скормить солдатам даже во время боя. Так и прозвали ее Мама-Мзия за добротность фигуры и вечную беззубую улыбку. Они с Ляль-кой и подружились. Насмерть. Неразлучно. Часу не могли друг без друга. Так и ходили вдвоем за мной везде. Ночью, когда мы все  устраивались на ночлег в минуты затишья, они с Мамой-Мзией на правах хозяек заваливались на диван вдвоем, оставляя большую половину места для меня. Так и спали мы несколько месяцев втроем на одном диване, который по сравнению с носилками казался нам просто аэродромом.

Один раз надо было выделить двух медсестёр для батальона, который заступал на боевые позиции ближе к передовой. Они упросили меня отправить их туда. Перед уходом я строго сказал, чтобы вели себя спокойно и не бегали зря по позициям, дал им задание:
– Вот вам двухтомник Машковского (медицинский словарь по медикаментам),  через два дня заеду к вам, будете мне экзамен сдавать. Чтобы назубок выучили значение лекарств и в каких случаях их употреблять.
– Есть, командир, – весело сказала Мама-Мзия, подхватив под мышку оба томика и хитро улыбаясь явно напуганной сложным заданием Ляльке, – зачем пару дней, вечером будем уже читать его наизусть, как конфет!
Я-то понимал, что они сейчас готовы на все, лишь бы я не передумал их отпускать с батальоном. Но ничего, я приеду к ним.
Через пару дней едем туда с Ликой Ачба. Она профессиональный врач, но решила идти не в госпиталь, а к нам на эвакопункт. Ходила с фонендоскопом, первое время  пугая им бойцов.  Подъехав тихо, без включенных фар по обычаю, а потому и незамеченными,  к школе, в которой разместился батальон, мы заглянули в окно комнаты, в которой они находились при тусклом свете одной свечи, и вдруг слышим такой тихий разговор:
– Мама-Мзия, ну, ты будешь когда-нибудь учить Машковского? Вот приедет Батал, проверит нас, а мы на второй странице застряли. Выгонит нас с  передовой. Куда мы пойдем с тобой? Куда голову приткнем? Ты еще его не знаешь, какой у него вредный характер. Чего мне стоило остаться тут, вспоминать не хочу даже.
Мама-Мзия в это время с благоговением и экстазом делала котлеты из мясца, что ей привезли солдаты армянского батальона, к  которому  они были прикреплены. Мы успели увидеть огромную лохань пышных и манящих  к себе деликатесов. Замешивая очередную  порцию фарша, она ласково ворковала:
– Ой, Лялька, ты же знаешь, что я не люблю читать. И потом ты знаешь, я на слух лучше всегда учу. Так и в школе делала, сестру заставляла мне уроки читать. Ты читай вслух, я же не мешаю тебе, а я тихо готовлю и слушаю тебя. Клянусь мамой, все запоминаю! А Батал, хоть и рычит на нас иногда, как собака, но это он от любви и кусать совсем не умеет. Не бойся, не выгонит нас. У меня есть к нему подход! Ах, если бы он сейчас тут был, какие котлеты мы с тобой сделали! Он их так любит! Да и ребят жалко, пока я буду тут с тобой эти книжки читать, кто их накормит. Они же не академию наук собираются брать с оружием в руках, а наш город.
Застали мы их  врасплох. Ляльку, с измученным лицом нерадивого  школьника, и Маму-Мзию по локоть в фарше, который она стала быстренько стирать тряпочкой, как будто котлеты, горой лежащие на столе, случайно были завезены тыловым снабженцем.
Обнялись радостно, словно вечность не виделись:
– Ну, как занятия? Выучили? Вот мы с Ликой приехали у вас экзамены принимать.
– Ну, что прямо с порога о плохом сразу говоришь? Вначале зайдите,  садитесь и немного подкрепитесь. Небось, без нас с Лялькой вы уже и не ели пару дней,  как нас там нет, на эвакопункте толком.
Уводя от темы, Мама-Мзия, сразу перешла в атаку:
– Видишь, как я распределила медикаменты грамотно, как ты учил, Батик!
И мы глянули. На столе лежали два длинных библиотечных ящичка, перегороженные  карточками. Между ними лежали всякие таблетки. И надписи на карточках: от головы, от ног, от живота, от спины и далее перечисление всех органов тела. Но самое большое отделение было подписано жирными буквами: от всего.
– А от всего, это что там за медикаменты?
– А вот те,  что ты мне вкусные таблетки давал, помнишь? Их у меня много. Витамины всякие, вкусные, есть некоторые без вкуса. Витамин С,  который крупный, все любят. Он сладкий, а вот этот почему-то горький, не все берут. Но ты знаешь,  ребятам именно эти таблетки от всего и помогают? Дефицит всегда на них.
Мы с Ликой с недоумением смотрели на то,  как  она дифференцировала медикаменты.
– Ты, видимо, Машковского всего изучила? – съязвил я.
– Ну, зачем с порога на нас  рычишь, а где у меня время тут книжки читать? Если бы такая умная была, могла бы в Гудауту пойти в пресс-центр работать. А я вот здесь с ребятами, смотри, какие котлеты пышные, если сейчас же не покушаете, очень мы с Лялькой будем обижены! А Лялька, молодец такая, уже несколько раз прочитала книжки мне вслух. Но, честно говоря,  ничего мы с ней не поняли, не мучайте вы нас, и так голова кругом идет, контузия в голове у нас от всего!
Нас прорвало, мы смеялись так,  что в комнату ворвались бойцы, решив, что у кого-то крыша съехала. Видя такой  оборот, девчонки обрадовались, отшвырнули книжки прочь и стали нас угощать. Даже спирт нашелся по случаю.
Потом было мартовское наступление. С огромными человеческими потерями. Они вдвоем в течение нескольких дней, под дождем, в грязи, под градом пуль, оказывали раненым помощь  прямо у реки и поднимали их в блиндаж к трассе.
В ту пору я иногда останавливался в одном доме в Гудауте, ключи от которого мне дал один местный армянин, в это время находившийся в Питере. Туда приходили многие девчонки – привести себя в порядок, передохнуть денек-другой. После жуткого  марта Лялька смолкла. Она услышала, что дети в блокадном Ткварчале голодают. Перестала есть мясо. Потом перестала есть сладкое, сахар. Постепенно перешла на один хлеб. Наши уговоры не помогали. Она решила так и делает так, как решила. Обет, говорит,  дала, что пока не поедет в Ткуарчал, есть не будет ничего.  Однажды  она приехала в Гудауту и слегла. Молчит. Я тогда в перерывах между боевыми действиями пытался отправить на Восточный фронт кое-какие медикаменты, которые перевозили на вертолётах. Был май месяц. Иногда на вертолётах отправлялись и ополченцы в Ткуарчал. Мест свободных всегда  не было. Очень сложно было в него сесть. Лялька вдруг решительно мне говорит:
– Я должна поехать домой, в Ткуарчал. Ты отпусти меня. Поговори с начальством, если ты захочешь,  меня сразу же посадят в вертолет. Я только родных увижу, посею кукурузу, время уже подошло, и сразу же вернусь. Ведь ты знаешь, без тебя и Мамы-Мзии, да и без всех вас, но вы особенно, я уже не смогу и дня  быть. Все сделаю и вернусь. Чувствую я, что, если не поеду, совсем мне плохо будет.
Нет, нет, и нет! Не пущу я ее, не пущу, и все. Я не могу больше думать о вертолёте. После 14 декабря, когда сбили вертолет с женщинами и детьми, мысль о полете туда просто сводила меня с ума. Я уговаривал ее недели две. Она уже все больше лежала, обессиленная от недоедания,  и вдруг сказала тихо:
– Завтра я перестаю пить воду, если ты мне не дашь слово,  что отправишь меня домой.
И я знал, что она так и поступит. И я помог ей уехать. За день до вылета она попросила, чтобы я ее окрестил  в церкви.
– Жаль, нельзя, чтобы ты был крестным братом, так мне было бы ближе. Ну, тогда будешь моим крестным отцом, хотя у меня к тебе чувство, как будто я старшая сестра.
И что-то в этом было. За семь месяцев, что мы были вместе, она мне уже была как сестра, и как будто бы и не младшая. Медсестра. Сестра. Моя сестра.
В ночь перед вылетом она лежала на кровати, обессиленная, держала мою руку и гладила. Без слов. Только утром, поднимаясь в вертолёт, вдруг лучисто улыбаясь, с искринками в глазах, сказала, обернувшись:
– Ты же знаешь, что я приеду. Вот сделаю все дела дома и приеду. Братьям, наверное, некогда. С оружием они, не до посева. А старики мои уже не в силах. И я сразу вернусь.
Я молча смотрел ей вслед, сердце резануло, и  опять предчувствие, что мы больше не увидимся. Точно также улетала  в декабре на вертолёте  другая моя крестница, наша медстестричка  Жанна. Вообще-то мы должны были лететь вместе. Но мне дали отбой. Ослепительной красоты девчонка, лихая, бешеная энергия, солнечная. И тоже в ночь перед вылетом примчалась на эвакопункт, и вдруг всю ночь, держась за руки, мы говорили обо всем на свете.  И тогда, когда она улетала, я испытывал те же чувства. Я скоро прилечу и привезу  твою сестру оттуда, обещаю. Она выполнила обещание, посадив на вертолет мою сестру  и детей, и осталась с ними. Навсегда. В том вертолете, в 14-ом  декабря. Ее я опознал по белому ремешку, который как-то  где-то раздобыл и подарил нескольким медсестрам. Подарил и Ляльке тоже. В нем она и улетала тогда в мае.
– Ты не прилетай. Там тоже нужны медсестры. Там оставайся. Потом все встретимся. Не думай о нас.
Улыбнулась, затянула ремешок, обняла и села в вертолёт.
389935_227894420606065_497584144_n297551_225144547547719_1741802114_n

Она успела вспахать поле и засеять его, хотя все отговаривали ее,  ссылаясь на то, что рановато для посева кукурузы, привела в порядок свой дом, увидела родных и через неделю решила вернуться.
Сбитый вертолет искали несколько дней. Я опознал ее по кусочку белого широкого ремня. Мы похоронили ее останки у родственников в Эшере, у которых она жила, когда я ее увидел в первый раз. После завершения боевых действий родня решила ее перезахоронить и увезти в Ткуарчал. Я не поехал. Не мог. Для меня она оставалась Лялькой из Верхней Эшеры. Лялькой с задорной искринкой в глазах. Там мы познакомились, там прожили бок о бок много месяцев, там она нашла свой покой. Она осталась для меня именно там. Я так и не принял ее смерть. Уже не было сил. Вместо боли - пустота. Нет, и все.

Был май 93 года. И впереди был еще более тяжелый путь. Но это потом. Потом я вспомню, не сейчас.

Сухум,  1994-2012
Tags: Абхазия, Война
Subscribe

  • Опрос птеродактора

    Друзья, мне нужен ваш совет и светоч коллективного разума. Думаю вот и размышляю, вернуться или нет к идее напечатать в типографии абхазские…

  • Двери в лето

    Птеродактор вернулся домой в унылые московские пробки, раздает чачу и квашеную капусту и выскребает из телефона "уася-замэтки". Временами…

  • Закат на Рице

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments